А теперь серьёзно.
Ну… почти.
Когда Дик и Джеки покинули свою орбитальную станцию, захлопнув за собой дверь слабым от усталости движением, тишина снова охватила пространство над полу-заброшенной планетой Терра, дрейфующей в холодных водах звёздной системы Сол.
Радио-будка медленно вращалась над миром, который давно забыл, что такое жизнь, а жизнь — что такое он. Под станцией тянулись бесконечные облачные ямы, ржавые контуры материков и следы старых войн, утонувших во времени. И лишь чья-то новая смена готовилась засорять эфир следующую неделю, как будто сама Терра — забытый, разрушенный, стерильный музей — всё ещё имела значение.
Тем временем, в нескольких десятках световых лет оттуда, на Молд’пони, Блайнди сидел в своей в доме и ждал Зероса.
Тусклый свет падал на комнату, в которой диван выглядел так, словно на нём прошли все войны подряд. Подушки давно утратили форму, а воздух — остатки достоинства.
Зерос вернулся поздно. Так поздно, что даже время попыталось прикинуться мёртвым.
Он влетел внутрь без стука — дверь ударилась о стену, как старый враг.
— Блайнди, ты бесполезная углеродная плесень! — рявкнул он, едва переступив порог. — Почему ты не явился в мэрию для регистрации? Я полтора года делал твою сраную работу, выкупал тебе жопу из Галактической Гааги, подкупал чиновников… а ты сидишь здесь, натираешь кресло и смотришь… голо-экран?!
Блайнди вздрогнул и попытался прикрыть экран, как подросток, которого застукали за чем-то интимным.
— Эй… эээ… — он почесал живот. — Мне было плохо. Голова… нога… печень… всё болело.
Зерос уже открыл рот, чтобы выдать тираду, но в комнате зазвучало старинное, театральное фортепианное вступление.
Он застыл на месте.
— …Нет. Нет. Нет-нет-нет.
Он повернул голову к экрану. Там гордо сиял бесконечный титр:
«МОЛОДЫЕ И ДЕРЗКИЕ: Эпизод 8 527 009»
Зерос медленно повернулся к Блайнди. Очень медленно.
— Ты сейчас, блядь, серьёзно… — его голос был тихим, как холодный нож, — смотришь самую старую мыльную оперу в истории человечества? Она идёт уже тысячу сто шестьдесят восемь лет. ТЫСЯЧУ. СТО. ШЕСТЬДЕСЯТ. ВОСЕМЬ. СРАНЫХ. ЛЕТ.
Блайнди поднял руку, как профессор, собирающийся опровергнуть критику.
— Тише! Это рекэп! Видишь вот этого парня? Он в сериале с самого первого сезона!
Зерос медленно прищурил один глаз:
— Он выглядит так, будто его собрала пьяная нейросеть.
Блайнди кивнул:
— Ага, потому что он умер почти тысячи лет назад. Но перед смертью загрузил себя в искусственный интеллект. И вот — воссоздал ИИ-версию своей первой жены. Той самой, с которой он развёлся ещё до эпохи межзвёздных перелётов.
Зерос сел на диван. Медленно, как древняя машина, осознающая бессмысленность существования.
— Подожди. Ты хочешь сказать…
Блайнди подвинулся, уступая место:
— Ага. Он теперь заново женат на ИИ-версии своей бывшей жены.
У них девятый развод. И третий суд по опеке над цифровыми детьми.
На экране актёр, сделанный из виртуальной плоти, драматически поднял руку и произнёс:
«Я, может быть, и твой искусственный интеллект… но у меня всё ещё есть человеческие потребности, Гарольд!»
Когда актёр из виртуальной плоти произнёс на экране свою слишком человеческую реплику, а Блайнди, хлюпая слюной, смотрел новый эпизод своего бесконечного сериала, Зерос на мгновение отвёл взгляд от голограммы и посмотрел на напарника.
Это была не та оценка, которой машины сверяют траекторию перед боем, и не тот сухой расчёт, которым он пользовался каждую секунду своего существования. Это был миг, который он сам себе не смог бы объяснить ни одним алгоритмом.
Он задумался, почему всё ещё рядом с этим человеком. Он мог бы работать один: выполнять контракт за контрактом, подниматься по цепочке власти, строить собственный легион, менять миры. Его создавали таким, чтобы он мог управлять войной, гасить восстания, принимать решения, от которых зависели цивилизации.
Он мог бы стать царём любого мира — или всех миров сразу — если бы захотел. Он действительно был создан таким, кто способен осуществить это и не дрогнуть перед последствиями.
Но когда-то люди, собиравшие его, говорили ему слова, которые должны были вдохновлять:
«Ты делаешь благое дело, герой».
«Ты поддерживаешь баланс».
«Ты наш лучший инструмент мира».
Со временем он начал понимать, что стояло за этим:
Не уважение — а тщательно упакованная фальшь, рассыпающаяся при первом же анализе;
Не восхищение — а лицемерие, которым люди прикрывали своё удобство, как ржавой крышкой прикрывают протекающий реактор;
Не вера — а трусливая необходимость спрятать истинные мотивы, чтобы он никогда не спросил, для чего именно его создали и почему каждый приказ звучал одинаково мёртвым.
Но потом появился Блайнди.
И вместе с ним — то нелепое, необъяснимое ощущение, что рядом находится человек, который никогда ни во что не притворяется. Он мог быть жадным, глупым, трусливым, громким, совершенно бесполезным… но не пытался казаться лучше, чем есть. В отличие от остальных, Блайнди не носил фальшивую маску; даже когда лгал — он всё равно оставался собой. И именно эта необработанная, глупая честность цепляла сильнее всего.
А ещё Зерос впервые заметил, что кто-то смотрит на него не как на инструмент или чудище, а как на равного. Сначала эта мысль вызывала почти физическое отвращение — как можно ставить его в один ряд с таким ничтожеством?
Но затем он начал видеть в этом что-то другое. В тот момент его впервые увидели как нечто большее, чем механизм или вещь.
Зерос знал: он не сохраняет Блайнди ради выгоды, логики или эффективности. Блайнди был якорем — единственным, кто удерживал его от того, чтобы погрузиться в собственные боевые программы, которые давно норовили превратить его в идеальную машину уничтожения миров.
Когда Зерос смотрел на Блайнди — храпящего, пьяного, живого вопреки всем законам природы, — у него возникало странное, почти физическое ощущение… если этот человек исчезнет, если однажды его просто не станет рядом, то он перестанет понимать, где проходит граница между существом и вещью, между тем, кто выбирает, и тем, кем пользуются, между тем, кто идёт вперёд по собственной воле, и тем, кого толкают приказами.
Потому что именно этот нелепый, никчёмный, бессмысленный, но до последнего «честный» человек удерживал его от превращения в инструмент, лишённый даже тени выбора.
Это не делало Зероса добрее. И уж точно не делало его человеком. Но в мире, переполненном ложью, корыстью и бесконечной — иногда даже филигранной — фальшивостью, Блайнди оставался единственным существом, которое могло сказать глупость… и при этом быть честным.
И именно поэтому Зерос всегда отвечал одинаково:
— Я ненавижу тебя…
Он говорил это, чтобы не думать дальше.
Но глубоко внутри, за слоями протоколов и алгоритмов, упорно хранилась фраза, которую он никогда не произнёс бы вслух: если в этом мире и есть человек, который заслуживает, чтобы его защищали… то для Зероса — это он: самый нелепый, самый глупый, самый никчёмный, но честный с собой и с ним.
Сорок минут спустя он сидел рядом с Блайнди, неподвижный, с пустым взглядом машинного отчаяния. Оба смотрели на экран, как на космическую аномалию, которую невозможно объяснить.
Наконец Зерос сказал — слишком тихо, чтобы это могло быть шуткой:
— Я ненавижу людей. Молодых. Старых. Тех, кто живёт. И тех, кто загружает себя в ИИ, чтобы продолжить разводиться. Я ненавижу вас всех. Одновременно. И бесконечно.
И, медленно поднимаясь с дивана, добавил:
— Ладно, вставай, вонючий кусок дерьма. Твой арест закончился. Космос ждёт нас. Пора возвращаться в сраную Бездну.
Голографический экран погас. Где-то в скрытой тьме затихал далёкий эфир.
И космос — вечно безмолвный, вечно равнодушный — вновь раскрывал перед ними свой бесконечный, безразличныThe holo-screen dimmed.