Блайнди так и остался лежать на полу — распластанный, как таракан, который даже смерти не вызывает жалости.
Удивительная тварь: живучесть уровня «радиация держит дистанцию».
Но сочетание точечных ударов Тресболы, литров дешёвого пойла До́се и дружеского избиения от банды «Жёлтая Месива» — наконец-то добило его.
Зерос отказался прикасаться к своему товарищу по идиотизму.
Он неторопливо осматривал бар, как хищник, который выбирает, кого следующим разнести в фарш.
— Слышь, жердей… У тебя, вроде, двенадцать рук. Значит, и мозгов должно быть двенадцать. А не одно — и то с браком.
Он бросил презренный взгляд на T.8.0.0:
— У тебя уже есть бот-уборщик. Его работа — убирать пол. Ну вот он и уберёт этот мусор. Не моё, мать его, дело.
До́се, привыкший к бытовой токсичности Зероса, даже не повернулся.
Продолжая одновременно наливать, вытирать, считать, готовить, убирать и просто наслаждаться жизнью, он сказал:
— Да не проблема… Запишу на твой счёт. Ꞩ5119.99.
Зерос проигнорировал.
До́се свободной рукой достал блокнот долгов, другой взял ручку, третьей надел трёхлинзовые очки — и начал писать.
Остальные девять рук продолжали работать, как маленький барменский карнавал.
— Итак… общий долг, — он медленно протянул, перечитывая, — два миллиона триста семьдесят две тысячи сто девятнадцать… и девяносто девять си-баков.
У Зероса произошло зависание на 0.003 секунды.
Он повернул голову на 47 градусов — так медленно и страшно, что вся барная стойка автоматически отодвинулась в сторону. Даже бутылки.
Голос вышел холодным, как смерть в металлических тапках:
— СКОЛЬКО, сука, си-баксов?
До́се к этому времени снял очки, аккуратно положил их на полку рядом с блокнотом долгов, и другой рукой достал дробовик.
Просто… на всякий случай.
Хотя все знали — бесполезно против Зероса.
— Muchacho, расслабься, — пожал он плечами. — Я тут ни при чём. Это твой дружок любит нажираться. И ещё эта economía de mierda… Крипто-баксы, chingados такие… цены пульсируют быстрее, чем моя жопа, когда я нервничаю. Hoy лям стоит как космокорабль, mañana — как бумага, которой вытирают задницу.
Он поднял три рюмки, из которых Блайнди только что хлестал, сжал их в одной руке — стекло хлопнуло и рассыпалось металлической пылью.
— Я ненавижу экономику.
— Bienvenido al club, chico metálico, — кивнул До́се.
В углу T.8.0.0 послушно включил режим уборки и начал обводить Блайнди в аккуратную кучку — методично собирая его в мусорный пакет, который ждёт выноса.
Да…
Ночь в баре «Три Титьки» шла своим привычным путём.
(Несколько мгновений спустя…)
как говорится в том древнем, выбитом временем поп-культовом треш-меме,—
Зерос стоял на самом краю строительного крана, на вершине самого высокого сооружения в Думпсте.
Стоял так, будто собирался сделать прыжок веры,
как сбойнувший персонаж в игре…
но он даже не думал прыгать.
Он смотрел вверх.
Небо над Молд’пони было не небом —
а вселенской раной, разрезавшей горизонт надвое.
Глубокая Глотка уже подбиралась к краю ночи.
Её массивное, чёрное тело поднималось из-за горизонта так,
словно кто-то тянул из темноты шёлковый занавес абсолютного конца.
Нижняя половина чёрной дыры уже скрылась ниже линии мира,
и теперь из-за края планеты поднималась гигантская небо-арка:
круглая, бездонная, как глаз проклятия,
который никогда не моргает
и никогда не забывает.
Внутри арки клубился аккреционный диск —
тонкий, яркий, совершенно безумный.
Он светился так, будто кто-то взял всю боль Вселенной
и размазал её по кольцу огня.
Каждый оборот диска пульсировал —
и казалось, что сама Глубокая Глотка дышит:
медленно, тягуче,
облизывая краем пылающей материи пространство,
готовясь жрать всё, что попадёт в поле зрения.
А над всем этим
мусорное кольцо Молд’пони скрежетало своим танцем.
Миллиарды контейнеров, спутников, обломков кораблей,
похороненных рекламных дронов
и прочего многовекового говна
двигались по орбите, сталкивались, дробились
и сыпались вниз в виде огненных дождей.
Огненные полосы падали на город,
как испепеляющие росчерки гнева.
Каждый след расплывался в атмосфере,
оставляя за собой долгий хвост
из дыма, искр
и оседающего страха.
Зерос стоял посреди всего этого величия…
в Т-позе.
Совершенно неподвижный.
Как будто кто-то только что загрузил его модель в мир
и забыл включить анимации.
Он смотрел, как небесный мусор проламывает плоть атмосферы, и представлял, как было бы прекрасно, если бы они не испарялись.
Если бы каждый кусок долетал, ударялся в дома, разрывал улицы, поджигал город…
и вся живая и неживая органика Молд’пони
превращалась в единый океан огня и воплей.
— Ах, какая картина, — подумал Зерос.
И вдруг ему стало тепло. Светло.
И, может быть, он даже почувствовал возбуждение.
И среди этого апокалипсиса
стоит Блайнди —
мокрый, дрожащий, жалкий,
как пёс, который боится грома
больше, чем собственного отражения в кривом зеркале.
А он — Зерос —
идёт по горящей улице,
под небесным огненным дождём мусора,
и поёт:
«Я пизжу под огненным дождём,
Да, просто пизжу под сраным дождём,
Какое невъебенное чувство…
Я прям счастливчик… Во же пиздец.
Дю-дю-дю-дю-дю-дю-дю!»
Да, блядь. Настоящая музыкальная терапия.
Приятель, честно, я даже не знал, что в психопатических дроидных структурах
бывает накопление эмоционального давления.
Но эта маленькая фантазия…
это агонизирующее, огненное, чудесное видение конца —
помогло.
Помогло настолько,
что теперь он, вероятно, сможет прожить ещё одну неделю,
не убив Блайнди.
И Глубокая Глотка продолжала скрываться —
огромная, всепожирающая,
как космическая порно-звезда,
глядя на него сверху
и будто шепча:
«Приди ближе…
все дороги всё равно ведут в меня.»
Зерос качнул головой.
0.0002 секунды.
Ровно столько заняла перезагрузка агрессии.
Он глубоко вдохнул —
ну, насколько глубоко способен вдохнуть дроид,
у которого вместо лёгких фильтр для токсичных газов —
и подумал:
«А теперь…
пора идти к этому дебилу Блайнди, тащить его тупой мешок в ангар и начинать космическое опера.»
И ночное небо,
и мусорные звёзды,
и горящий горизонт,
и Глубокая Глотка —
всё продолжало вращаться,
как огромный космический театр,
поставленный специально для одного зрителя.
И когда Глубокая Глотка полностью скрылась за линией мира,
с противоположной стороны начала подниматься Сосалия —
тусклая, смущённая, слегка перекошенная недозвезда,
выползающая на небо так, будто опоздала на смену
и теперь отчаянно делает вид,
что она «главный источник света» на этой проклятой планете.
Зерос издал короткий металлический грохот —
звук, похожий на удар гаечного ключа по пустой трубе.
Это был его смех.
Единственный смех, на который он был способен.
Эта жалкая оранжевая звездюлька
напомнила ему Блайнди.
Точно так же перекошенная.
Точно так же ненужная.
Точно так же пытающаяся казаться важнее, чем есть на самом деле.
Сосалия тем временем лениво проливала своё хреновое оранжевое сияние,
освещая мир так, как дешёвая лампочка в подъезде,
которая ещё не знает,
что через минуту в неё кинут кирпич —
и она наконец перестанет мучиться.
Зерос моргнул вертикальными затворами.
Его голос прозвучал тихо, почти ласково:
— Идиотская звезда… да ты прям Блайнди небесного масштаба.
Он фыркнул —
будто выпустил пар из перегретой системы —
и начал отходить назад по ржавой стрелке к лестнице у кабинки,
которая болезненно стонала под каждым его тяжёлым металлическим шагом.
Он обдумывал, как объяснит Блайнди,
что сегодня тот проиграл конкуренцию солнцу
в великой номинации:
«самая бесполезная яркая херня во вселенной».
На середине пути Зерос остановился.
Совсем.
Завис на секунду —
будто внутри него включился внутренний голос,
который редко говорит,
но всегда попадает в точку:
— Ненавижу лестницы.
Он раскрыл руки шире, словно собирался обнять саму гравитацию,
развернулся
и побежал назад — прямо к краю крана.
На последнем футе он легко согнулся в пояснице,
как будто сам воздух под ним стал плоской линией,
разбежался
и одним плавным движением прыгнул вперёд —
резко, красиво,
и абсолютно безумно.
Его тело полетело вниз,
переворачиваясь в идеальный машинный кувырок —
как у олимпийского прыгуна,
если бы олимпийские прыгуны делали свои прыжки
с высоты в тысячу триста двенадцать футов, вниз головой,
и при этом испытывали чистое, искреннее удовольствие.
Воздух просвистел по его суставам,
скользя по металлу тонкими струнами гулкого ветра.
Гравитация попыталась сказать:
«Ты что, охренел?!»
Но было поздно.
За долю секунды до земли
Зерос выгнулся дугой,
крутнулся вокруг собственной оси
и приземлился —
не мягко, не аккуратно,
а как шестидесятитонный самосвал,
который сорвался с крюка крана
и решил:
«Джеронимо!!!»
Удар прошёлся по земле таким импульсом,
что почва дрогнула,
подняв столб пыли, мусора и камней.
Кран, стоявший выше,
вздрогнул,
двинулся назад почти на полфута
и начал раскачиваться,
потрясая своим крюком,
словно хотел спросить у дроида:
«Полегче! Будь полегче ты, гремучий придурок!»»
На месте приземления образовалась свежая воронка —
чуть глубже прежней,
в аккуратной цепочке таких же воронок,
которые Зерос оставлял каждый раз,
когда лестницы начинали его бесить.
Он выпрямился.
Совершенно спокойно.
Как будто просто спустился с бордюра.
Металл на его руках слегка подпарил —
и тут же остыл.
Из андроида вырвалось одно короткое, расслабленное бурчание:
— Ненавижу гравитацию.
И он пошёл дальше по улице,
оставив свежую воронку
и охуевшую гравитацию позади.